— Но Яра, почему Франция? — спросила меня Вика.
Я сидела на родном диване в Киеве, смотрела на свою стену, разрисованную лично, плитку, которую искала три месяца, стулья, которые тащила домой за последние деньги, рабочее кресло, которое купила, когда спина уже отвалилась, и лед-дерево, которое не убрала с февраля месяца.
Все мое, родное, живое и жизненное. И я.
Приехала в Киев на День независимости, чтобы забрать себя. Собрать себя. Найти себя. И ответить на блядский вопрос «почему Франция, Ярина».
Я такой задавала себе полгода. Почему? Зачем? Какого лешего я тут забыла? Что я здесь делаю?
Задавала и переезжала. Искала квартиры. Заполняла документы. Учила язык, который вываливался из меня, как нечто инородное. Ходила в школу. Искала сметану. Хотела сырники. Вымывала дома. Пыталась найти себе место.
6 месяцев.
6 долгих, самых уебищных месяцев моей жизни, на фоне красивейших пейзажей и булочек — я думала, что ответ на вопрос «почему» найдётся.
Я думала, он очевидный.
Я думала, у меня отобрали Киев.
Я думала, у меня украли жизнь.
Я думала, у меня регресс, откат, инфантилизм и неспособность взять ответственность за свою жизнь, когда эта самая ответственность означала бы
Уехать.
Съебаться с места, где мне так плохо.
Убежать в место, где станет хорошо.
Сделать что-то.
И вот. Я сидела на диване в своём родном Киеве. Орала десятая сирена за день, я выполнила все атрибуты прошлой счастливой жизни — сходила на массаж, в кафе, маникюр-педикюр-к стилисту-косметологу и поработала. Я переписывалась с подругой, с которой мы часто гуляли на Русановке.
И вдруг поняла.
Задавать этот вопрос — почему Франция, Италия, Испания или Греция — это то же самое, что спрашивать, почему асфальт, облака и деревья. С детским интересом искренним. С широко открытыми глазами. В годика 4, когда мир — одно сплошное почему, а причина и следствие только начинают свой путь друг к другу.
Сейчас, для миллионов из нас, внутренне и внешне перемещённых эмигранто-беженцев — этот вопрос не вопрос. На него есть ответ, есть тысячи маленьких событий и причин, сотни внутренних поворотов и выборов, десятки обстоятельств, которые сложились и сложили, и несколько базовых стратегий выживания.
Выживания.
Не жизни.
Выживания в пограничной ситуации с очень ограниченным диапазоном выбора.
Кто как смог, другими словами — так и выжил.
И как теперь с этим жить — вопросы к следующей серии, которая ещё не наступила. Пограничная ситуация продолжает своё пограничное шествие. Миллионы внутренне и внешне перемещённых остаются на местах перемещения. Миллионы возвращаются назад. Миллионы зависают в состоянии туда-сюда.
И все это называется
живут в условиях войны.
Выжили, а теперь пытаются адаптироваться. Стараются почувствовать себя, как прежде, и ориентируются на это прежнее все, что делало их счастливыми. Но не приходят к прежде. И радость теперь навсегда — не прежняя.
— Я просто туда попала, Вика. А теперь потратила слишком много сил на адаптацию, чтобы изменить этот выбор. И у меня двое детей.
Вот и вся правда жизни.
Я просто попала во Францию, а теперь там живу. Живу, и не знаю, на сколько это. Живу и не вижу, закончится ли этот французский путь, как закончились весна и лето. Живу и не понимаю, каким будет завтра.
Завтра — не видно.
Видно только сейчас.
И сейчас я съездила в Киев, чтобы забрать себя потерянную.
Я думала, я себя потеряла на каком-то километре той ночной трассы Киев-Чоп.
Я думала, я себя забыла на одной полке в гардеробной, вместе с джинсами.
Я думала, я себя смыла горячей водой, когда принимала свой последний душ перед рваным отъездом.
Я думала, я себя разорвала на куски и эти куски рассыпались по всем тысячам километрам, которые я намотала по Европе.
Я думала, я не могу чувствовать радость, потому что у меня нет моего Киевского алгоритма.
Я думала, я не знаю, чего хочу, потому что не дома.
Я думала, что вот наступит нечто — очередной переезд, конец войне, возвращение в Киев — и моя жизнь вернётся.
Я думала.
И я приехала в Киев и не обнаружила себя ни на полке, ни в душе, ни на диване.
Мне было хорошо дома, до задышки и эйфории.
Я рыдала, обнимала стулья и соседей, консьержей и плитку.
Гладила и целовала стены.
И была убийственно счастливой — это когда слёзы не перестают катиться, а ты радуешься столу. И когда слёзы весят столько же, сколько родная кровать с подушкой из Юска.
Горькие и большие.
Но я себя не нашла.
Не нашла себя в Киеве.
И жизнь не наступила.
Потому что она и не прекращалась.
Потому что я себя не теряла.
Потому что я только думала, что забыла себя на полке с джинсами.
Потому что это мне только казалось — что вот я вернусь домой и все станет, как было.
Не станет.
Не будет.
Но не потому, что — начни сначала, жизнь не будет прежней, не смотри назад — и все такое пафосное.
А потому что я, все мы, просто — расширились. Жизни наши приобрели невиданные объёмы.
Эти уебищные полгода растянули мою душу на сотни километров, надули мое вместилище, как воздушный шарик.
И он не лопнул.
Я не рассыпалась.
Я побилась и травмировалась, но не прекратилась.
Уместила.
Не переварила ещё.
Тошню.
Болю.
Блюю французским опытом и кровью Украины.
Но продолжаю жить.
Такой вот расширенной — с прошлым и настоящим.
И в этом расширении есть я та, до 24.02, и я эта — после. И все они-я — всего лишь части меня расширенной. Не другие какие-то жизни, а составляющие одной и той же — моей — жизни.
И все, что сейчас нужно — это потихоньку сшивать ткань личной истории. С 23 февраля до 1 сентября.
Казалось, между этими датами пропасть.
Оказалось, между этими датами — непереваренный опыт пограничной ситуации с очень ограниченным диапазоном выбора. И этот опыт предстоит ассимилировать. Впитать и найти ему место. Встроить его в себя. Пережить его.
Чтобы перестать жить параллельные жизни — до и после.
Чтобы начать жить одну — вот такую вот жизнь, в которую вторглась война и все последующее.
Позавчера я вернулась во Францию. В дом, который вымывала две недели. В шале, в глухом селе, с ближайшим магазином в 13 км.
Сегодня младшая пошла в первый класс в школу за 14 км.
Старшая пойдёт в 4 класс завтра (по украински это седьмой).
За сегодня я проехала 14+14+14+14+14+14 км в школу и назад, отвезти, привезти, забрать на обед, отвезти с обеда.
Ещё чуть-чуть приготовлений, и все будет налажено — school bus и обеды в школе.
Ещё чуть-чуть и мой отпуск, в который уместился Киев, Краков, детский лагерь, сутки в поездах и автобусах и встречи со своими родными людьми, закончится.
Ещё чуть-чуть — я говорила это последние полгода. Вот случится это — и будет легче. Вот то — и моя жизнь снова станет моей. Вот мы переедем — и я начну новую страницу.
И все это не так. Еще чуть-чуть и я просто продолжу жить свою вот такую же жизнь в селе во Франции.
Жить, как могу и умею.
Не всегда радостно, не всегда убийственно. По-разному.
Не спрашивая себя, что я здесь делаю, где я себя потеряла, чего я хочу и где моя личная ответственность.
Это вопросы для мирного времени. Не для сейчас.
Сейчас я просто делаю, что могу, как могу и как будет лучше исходя из моих нелепых представлений о том, что надо делать в такой ситуации.
Сейчас я радуюсь тому, что со мной дети и главный символ жизни — кот.
Оказалось, кот — это мой свидетель жизни.
Быть в Киеве, когда по паркету не ходит кот — это быть как в гостях. Удивительно. Я не знала об этом. Я думала, жизнь — это дом, вещи, история, опыт, свершения, шаги, точки а и б, смерти и рождения.
Оказалось жизнь — это все вот это плюс кот, который ходит по паркету. Параллельно с детским визгом и смехом.
И все это сейчас во Франции.
А в Киеве остались пустые полки, шкафы и запах. Наш запах той жизни, которая ещё не расширилась до этих уебищных 6 месяцев. Которая была до.
Будет ли там жизнь после — я верю, что да.
Но похоже я впервые перестала жить этим «я верю». Ждать этого.
Я съездила в Киев и начала жить сегодняшним днём.
Перестала сравнивать его с днями в феврале и с остервенением искать, что бы такого сделать, чтобы почувствовать себя так, как там.
Не получится.
Я больше не буду только той и там.
Теперь я больше.
Теперь предстоит осваивать этот кусок «больше». Узнавать себя вот этой — такой, которая сейчас. Грустить о той, какая была летом 2020.
Грустить не потому, что я больше никогда не буду такой влюблённой, легкой и счастливой.
А грустить, потому что я больше никогда не буду
Только
влюблённой, легкой и счастливой.
Вот такое вот расширение.
Экстренное, слишком быстрое, угрожающее целостности.
Но расширение.
Такая вот жизнь — моя. Так сильно отличающаяся не только внутренне, но и внешне, что можно ебнуться — но моя. Во Франции и в Киеве.
— Ну такое, — как бы говорит Оля перед стеклянной дверью в школу.
— Ну как есть, — говорит она же и бежит открывать эти двери.
— Люблю тебя, детка, — говорю я и думаю.
Война закончится, а мы нет.
И всю нашу жизнь мы будем теперь жить с тем, что война.
Но это есть и будут — наши жизни. Со всеми выборами, личными ответственностями и вопросами почему.
Вот такие, расширенные, объёмные, поломанные и травмированные наши жизни.
Но жизни — это ценность.
