Давай по-честному — ты можешь сдаться, — сказала я старшей в очередной момент невыносимой тяжести по поводу школы, Франции, адаптации. — Если ты поймёшь, что «не могу совсем никак больше», то мы придумаем что-нибудь. Пойдёшь в свою школу онлайн, найдём другой онлайн, я не знаю. Но у всех у нас есть выбор — не смочь.
Не знаю, кому я больше об этом говорила — себе или ей. Наверное, себе, потому что у меня как раз и нет выбора не смочь. И из этого не выбора я иногда становлюсь глухой и слепой не только к собственным ограничениям, но и к сложностям других. Детей своих.
Старшая уже трижды возвращалась из школы со слезами. И много раз с психами. И много раз с отказом туда ходить. И много раз с тяжёлым портфелем учебников, в которые мне даже заглядывать страшно.
Страшно постичь этот объём незнания, который нужно закрыть сейчас. Учиться математике на французском, когда не знаешь французского — это однако героизм.
А я так привыкла быть героем, что получаюсь не чувствительной к твердости и безжалостности, к жестокости даже, которая рождается в момент надо.
Ты что, не понимаешь — так лучше для тебя.
Так лучше для тебя.
Так надо.
Эти фразы дети слушали чуть ли не каждый день.
А вот «я понимаю, тебе очень тяжело» — не каждый. И что это тот объём новизны, который психика не может обработать, потому что она просто не может. И это нормально.
И начинается злость, раздражение, слёзы и крик.
Я не могу больше!
Я не пойду!
Именно я орала эти слова в трубку подруге ещё недели две назад. Но я-то в курсе, что сейчас не могу, а потом опять почему-то могу. А дети мои нет. Не в курсе.
— Тебе сейчас очень тяжело, очень. Я понимаю, это ужасно — ходить в школу и не понимать, что тебе говорят. Но тебе бывает и интересно, разве нет?
— Ну бывает, — буркнула старшая, ожидая привычного банкета про так лучше и надо.
— Наша психика так устроена, что когда ей супер сложно и ресурса нет, она хочет в гомеостаз…
Я успела увидеть слово «шо» в глазах детей, поэтому остановилась… Найти взрослые слова для детей это сложно.
— Ты хочешь в украинскую школу, потому что думаешь, что там все осталось, как было. Ты устала и соскучилась.
— Да! А здесь все не такое и вообще… — оживилась старшая.
— Скучаешь за Олей, Соней, Таей?
— И за своим пингвином, и за жевачками, и сметаной, и своим пеналом, и постеры мои там так и висят, а здесь у меня ничего не получается! — слёзы превратились в поток. — И эта школа ещё — они все чего-то хотят, а я не понимаю чего! И физкультура эта! Я не люблю ее!
— Понимаю. — я начала гладить ее. — Дорогая, мне очень жаль, что Оля, Тая и Соня так далеко.
— Ага, я даже не знаю, где они все. В каких-то городах, я не могу запомнить названия. Все уехали.
Молчание. Горе. Плотный кусок невыносимости и тупиковой злости.
— Мама. А я больше никогда не вернусь в садик? — спросила младшая.
— Твоего садика больше нет, малыш.
Никогда. Какое бессильно страшное слово. И садика больше нет.
Малая принялась плакать, а старшая голосить. А я рыдать.
Кот перестала выбивать входную дверь и прорываться на улицу. Затих.
Мы обнялись. Вернее, я сгребла их в охапку и сидела тихо, пока слёзы не прошли. Надо отдать должное, у них прошли быстрее, чем у меня.
— Так можно я не буду ходить на физкультуру, если совсем никак не смогу больше вообще? — спросила старшая.
— Так дело в физкультуре? Это из-за физкультуры ты больше не можешь совсем?
— Ну… уроки французского мне нравятся.
Наше «не могу» всегда имеет какое-то конкретное не могу.
И ресурс для опять могу на самом деле близко — это разделённость.
Понять, что я не один в этом. Знать, что меня слышно.
Чувствовать, что моя слабость — это ок.
Ощущать присутствие другого человека.
И не сравнивать наши «тяжело».
Потому что всем тяжело по-разному, но всем — одинаково тяжело.
Эти полчаса я была хорошей мамой. Но очень много часов я была просто достаточной — той, которой тяжелее, чем детям. Той, для которой функциональное обеспечение важнее эмоционального.
И это отдельная тяжесть этого беженского пути — меня не хватает обеспечить детей эмоционально. Отреагировать их сложности, побыть с ними включённой в них.
Что с этим делать, я не знаю, но в любом случае другой меня у них нет. И то, что у нас есть сейчас, это очень много в условиях этой войны. И мы молодцы.
Все мы.
